Могут ли присяжные заседатели исправлять ошибки органов следствия и суда?

В одном из моих уголовных дел с участием присяжных заседателей меня поразила на первый взгляд «невероятная» процессуальная ситуация, когда коллегия присяжных заседателей по делу в Московском городском суде признала подсудимого виновным в хранении взрывчатого вещества, но признала невиновным в его приобретении при ответе на вопрос о виновности в «приобретении и хранении взрывчатых веществ». Стоит отметить, что профессиональные участники процесса (следствие, прокуратуру, суд) не устранили очевидные ошибки в обвинении, прежде всего — неконкретность времени, места и обстоятельств «приобретения», что должно было послужить основанием для возврата дела прокурору или отмены приговора.

В ходе предварительного расследования и судебного рассмотрения по настоящему уголовному делу было допущено существенное нарушение уголовно-процессуального законодательства, выразившееся в неконкретности и неполноте формулировки обвинения.

Согласно требованиям статьи 220 УПК РФ, обвинительное заключение должно содержать точное указание на место, время, а также обстоятельства совершения преступления. Однако по настоящему уголовному делу следствием вменено подсудимому приобретение взрывчатого вещества с формулировкой:
«в точно неустановленное время, но не позднее даты проведения обыска, находясь в точно неустановленном месте, при неустановленных обстоятельствах». Отсутствие конкретного времени и места совершения преступления, а также обстоятельств его совершения, делает обвинение абстрактным, неопределённым и существенно ограничивает возможность стороны защиты эффективно осуществлять свои процессуальные права. При этом подсудимый в ходе предварительного следствия и в суде пояснял, когда у него появилась банка, в которой находился порох.

Отсутствие в обвинении конкретных данных о времени приобретения взрывчатого вещества фактически лишает подсудимого возможности оспорить предъявленное обвинение и привести доказательства, подтверждающие его невиновность.

Таким образом, допущенная в обвинении неконкретность является грубым нарушением права подсудимого на защиту, гарантированного статьёй 16 УПК РФ, что подтверждается разъяснениями, изложенными в п. 14 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 12 марта 2002 года №5 «О судебной практике по делам о хищении, вымогательстве и незаконном обороте оружия, боеприпасов и взрывчатых веществ». В соответствии с разъяснениями Верховного Суда РФ, отсутствие конкретизации в обвинении препятствует полноценной реализации права на защиту и является безусловным основанием для возвращения уголовного дела прокурору в порядке статьи 237 УПК РФ.

Суд первой инстанции, рассматривавший дело с участием присяжных заседателей, не устранил данные существенные нарушения уголовно-процессуального закона, что привело к незаконности как самого судебного разбирательства, так и вынесенного присяжными заседателями вердикта. При таких обстоятельствах судья обязана была возвратить уголовное дело прокурору для устранения допущенных нарушений либо самостоятельно устранить выявленные недостатки на стадии подготовки дела к судебному разбирательству.

Вместе с тем, для защиты остается загадкой, каким образом присяжные заседатели, которые не являются профессиональными юристами пришли к мнению, что подсудимый виновен в хранении, но не виновен в приобретении взрывчатого вещества и тем самым исправить ошибку следствия и суда, которая могла привести к отмене приговора, в случае осуждения за приобретение.

Встает вопрос могли ли присяжные заседатели «самостоятельно» решить тонкий вопрос уголовно‑правового разграничения «приобретения» и «хранения», если даже профессиональные участники процесса не смогли этого сделать?

Мой вывод — нет, так как присяжные не способны были прийти к такому мнению без сторонней помощи, так как согласно представленным присяжным фактам в судебном следствии явно видно, что порох был также незаконно приобретен, как и хранился. Присяжные исправили ошибку в обвинении, которая могла повлечь отмену приговора.

Чтобы понять, почему присяжные «не могли сами решить квалификацию», нужно понять базовую конструкцию российского суда присяжных, что это суд факта, а не суд права.

Во-первых, вопросный лист формулирует судья, а не присяжные. Судья, учитывая результаты судебного следствия и прений, составляет вопросы письменно, оглашает их и передаёт сторонам для замечаний.

Во-вторых, по каждому деянию ставятся три основных вопроса (доказано ли событие; доказано ли, что совершил подсудимый; виновен ли).

В-третьих, законом прямо запрещено ставить присяжным вопросы, требующие «собственно юридической оценки», присяжным нельзя подменять судью в юридической квалификации и правовых выводах.

Ключевое для данной темы — жёсткое разграничение вопросов факта и права в суде присяжных. Российская модель исходит из того, что присяжные устанавливают фактическую сторону, тогда как юридическая оценка (квалификация, правовые последствия, применение нормы) остаётся за судьёй.

Пленум, разъясняя особенности судопроизводства с присяжными, прямо указывает, что присяжные разрешают только вопросы, предусмотренные
пп. 1, 2, 4 ч. 1 ст. 299 УПК РФ (то есть фактические обстоятельства и виновность в фактическом смысле), а вопросы права председательствующий решает без участия присяжных.

Отсюда следует несколько выводов:

Во-первых, вопросный лист не должен требовать от присяжных юридической квалификации; недопустимы вопросы, требующие правовой оценки, поскольку это подменяет их компетенцию. Пленум прямо приводит примеры «юридизирующих» формулировок («убийство», «разбой», «вымогательство» и т. п.), которые нельзя выносить на присяжных как правовые ярлыки.

Во-вторых, присяжные отвечают только в пределах обвинения, которое стало предметом судебного разбирательства; их ответы не должны превращаться в механизм «исправления» обвинения. В противном случае нарушается и логика ст. 252 УПК РФ о пределах судебного разбирательства, и принцип состязательности: обвинение формулирует сторона обвинения, а суд не должен «достраивать» его за неё.

Чтобы убедиться, что присяжные не могли решить такой тонкий вопрос квалификации, нужно напомнить, что различие между приобретением и хранением в составах незаконного оборота оружия/боеприпасов/взрывчатых веществ — это различие между разными формами объективной стороны (альтернативными действиями), которые обладают собственными юридическими признаками и доктринальным содержанием.

Под незаконным хранением понимается сокрытие соответствующих предметов в помещениях, тайниках или иных местах, обеспечивающих сохранность.

Под незаконным приобретением понимаются покупка, получение в дар, в уплату долга, обмен, присвоение найденного и т.п., а также незаконное временное завладение без признаков хищения.

Важно, что эти определения показывают двойственность «тонкой квалификации». С одной стороны, это юридические категории. С другой стороны, они описывают верифицируемые жизненные действия («покупал ли», «получал ли в дар», «присвоил ли найденное», «сокрыл ли», «обеспечил ли сохранность»), которые присяжные теоретически могут оценивать только как факты. В нашем деле конкретный факт приобретения и хранения доказан, вопросы были только в недоказанности времени приобретения и осведомленности лица.

Ещё одна методологически значимая позиция того же Пленума: незаконные приобретение и хранение одних и тех же предметов не требуют самостоятельной квалификации каждого действия по отдельности. Это указывает на то, что право в целом воспринимает такие действия как элементы единого незаконного оборота, что дополнительно осложняет «раздельное» обвинение и «раздельный» вердикт — особенно если обвинение не даёт чёткой фабулы для каждого альтернативного действия.

Теперь можно реконструировать процессуальную логику, которая и создаёт иллюзию того, будто присяжные «оказались компетентнее» следователя, прокурора и судьи.

Если по эпизоду «приобретения» обвинение сформулировано как «в точно неустановленное время, но не позднее…; в точно неустановленном месте; при неустановленных обстоятельствах», то фактически сторона обвинения сообщает присяжным, что событие приобретения не имеет конкретных данных.

Присяжные должны были ответить не доказано, что подсудимый совершал действия и по приобретению и по хранению, так как в опросном листе не было разделения по отдельным элементам приобретения и хранения. Ответ же присяжных «виновен в хранении», но «невиновен в приобретении» расценивается как фактическое отрицание способа получения предмета, при доказанности его приобретения, но при этом фактическое отрицание его появление у лица его хранившего.

Кроме того, для такой тонкой квалификации судья, конструируя вопросы присяжным, должна была поставить конкретные вопросы перед присяжными в доказанности хранения и приобретения по отдельности, но даже этого сделано не было.

Предположим, что присяжные действительно «самостоятельно решили тонкий вопрос квалификации». Тогда им нужно было бы сделать следующие юридические операции:

1) выделить в составе преступления альтернативные формы объективной стороны («приобретение» и «хранение»);

2) соотнести доказательства не просто с фактом наличия вещества, а с юридическими критериями «приобретения» (покупка, дар, обмен, присвоение найденного, временное завладение) и «хранения» (сокрытие для сохранности);

3) оценить связь этих действий с временными параметрами, причём при отсутствии в обвинении конкретного времени приобретения — фактически восполнить пробел обвинения;

4) перевести получившийся квалификационный вывод в форму ответов, допустимых УПК РФ.

Следовательно, «самостоятельная квалификация присяжными» невозможна не потому, что присяжные «интеллектуально слабы», а потому что модель суда присяжных функционально исключает их как субъектов права.

Обвинение по «приобретению» лишено конкретики времени, места и обстоятельств. При таком обвинении государственное обвинение затрудняет само себе доказательственную задачу: доказать приобретение — значит доказать не только «наличие предмета», но и «как он оказался у лица».

Вопросный лист, обсуждавшийся в процессе, не разделял эпизоды на такие частные фактические параметры, которые позволяли бы присяжным строго отделить «приобретение» от «хранения» на языке фактов (без юридических терминов). Если это так, то раздельный ответ «хранение — да, приобретение — нет» либо отражает скрытую юридизацию вопросов (что само по себе нарушение ч. 5 ст. 339 УПК РФ), либо отражает то, что «приобретение» было так описано, что не стало доказуемым как событие.

Даже если исходить из того, что вердикт присяжных обязателен для судьи в пределах их компетенции, приговор как итоговый судебный акт обязан соответствовать требованиям мотивированности и проверяемости.

УПК РФ прямо требует, чтобы описательно‑мотивировочная часть обвинительного приговора включала: описание доказанного деяния с указанием места, времени, способа, формы вины, мотивов и последствий; перечисление доказательств и мотивы оценки; основания изменения обвинения (если оно имело место).

Таким образом, можно сделать однозначный вывод о том, что присяжные заседатели не могли самостоятельно решить вопрос с квалификацией действий подсудимого в вопросе приобретения, при явной связки приобретения и хранения. Иначе получается, что присяжные заседатели несмотря на фактические обстоятельства по делу, рассмотрели вопрос квалификации через анализ предъявленного обвинения, в котором была допущена явная процессуальная ошибка в формулировке: «в точно неустановленное время, но не позднее даты проведения обыска, находясь в точно неустановленном месте, при неустановленных обстоятельствах», и на этом основании пришли к мнению, что предъявленное обвинение не соответствует фактическим обстоятельствам, поэтому подсудимый невиновен в приобретении.

Впереди нас ждет рассмотрение кассационной жалобы в Верховном суде РФ, надеемся, что высшая судебная инстанция даст свою законную оценку данной ситуации по делу. Иначе будет формироваться практика, когда присяжные заседатели исправляют ошибки следствия и суда.

Список литературы

1. Уголовно‑процессуальный кодекс Российской Федерации: ст. 47 (права обвиняемого).

2. Уголовно‑процессуальный кодекс Российской Федерации: ст. 220 (требования к обвинительному заключению).

3. Уголовно‑процессуальный кодекс Российской Федерации: ст. 237 (возвращение уголовного дела прокурору).

4. Уголовно‑процессуальный кодекс Российской Федерации: ст. 307 (требования к описательно‑мотивировочной части обвинительного приговора).

5. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 17.12.2024 № 39 «О практике применения судами норм УПК РФ, регламентирующих основания и порядок возвращения уголовного дела прокурору».

6. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 22.11.2005 № 23 (ред. 31.03.2022) «О применении судами норм УПК РФ, регулирующих судопроизводство с участием присяжных заседателей».

7. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 12.03.2002 № 5 (ред. 11.06.2019) «О судебной практике по делам о хищении, вымогательстве и незаконном обороте оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ и взрывных устройств».

8. Постановление Конституционного Суда РФ от 02.07.2013 № 16‑П (по вопросу конституционно‑правового смысла возврата дела прокурору и пределов изменения квалификации в сторону ухудшения).

9. Определение Верховного Суда РФ от 09.08.2007 № 9‑О07‑56 (о критериях возврата дела прокурору: защитная функция возврата и неустранимость нарушений в суде).

10. Панокин А.М. Неустановленные обстоятельства совершения преступления: проблемы доказывания // Журнал российского права. 2015. № 11.

11. Россинский С. Б. Обвинительное заключение: актуальные проблемы формы и содержания // Сибирский юридический вестник. 2024. № 3 (106).